OOРаймонд Ассо из малышки Пиаф сделал Эдит Пиаф. И тогда началась вторая эпоха. Эдит стала «звездой», наследницей искусства популярной реалистической песни — от Эжени Бюффе до Тереза, от Фреель до Дамиа и Берт Сильва.
 
 
 

OOДо самой смерти она не только блистала для публики, но и светила начинающим певцам, которых первая подбадривала и уверенно направляла. Достаточно назвать наиболее известных: Ив Монтан, «Компаньоны песни», Шарль Азнавур. Стали бы они столь совершенными артистами без ее помощи?
 
 
 

OOВсякий раз, когда кому-нибудь из них в начале карьеры предстояло появиться до нее в концерте, где она была звездой и сама пригласила их выступать, она приезжала вместе с ними в театр, заботилась об их репетиции, прежде чем подумать о своей, налаживала освещение. Когда они выходили на сцену, Пиаф устраивалась в кулисах, съеживаясь за какой-нибудь декорацией, дрожа, переживая их волнение, всеми силами стремясь передать им тот флюид, который подчиняет публику и обеспечивает успех.

 
 
 

OOИ было много других, менее одаренных, у которых при общении с ней обнаруживались способности… И были такие, кто без нее никогда бы никем не стал, но им иногда удавалось почерпнуть что-то у нее, какой-нибудь яркий штрих в мелодии или в роли из кинофильма.

 
 
 

OOА она — она думала только о том, чтобы петь. Она все свои силы отдала пению. В последние годы жизни, больная, она выходила из больницы только ради нового турне или для того, чтобы вернуться в театр «Олимпия».

 
 
 

OOИ тогда к волнению, которое мы испытывали, слушая ее, видя каждый раз ее более слабой, но с новой песней, вызывающей слезы и запоминающейся с первого куплета, к этому волнению месяцами примешивался страх — когда она пошатывалась от усталости, — что она упадет на сцене и умрет на наших глазах.
 
 
 

OOНикогда прежде не было такой тишины во время ее исполнения: каждый сдерживал дыхание как бы для того, чтобы ей дышалось свободнее. А потом она снова попала в больницу. Долгое время говорили, что скоро она поедет в новое турне. Постепенно, день ото дня становилось яснее, что это святая ложь, придававшая мужество ей и ее друзьям — они эту ложь придумали и они же первые верили. Ибо нам казалось немыслимым, чтобы этот голос когда-нибудь мог смолкнуть. И с тех пор, как он смолк, все мы, кто любили его, превратились в глухих.